Неточные совпадения
Базаров тихонько двинулся вперед, и Павел Петрович
пошел на него, заложив левую руку в карман и постепенно поднимая дуло пистолета… «Он мне прямо в нос целит, — подумал Базаров, — и как щурится старательно, разбойник! Однако это неприятное ощущение. Стану смотреть на цепочку его
часов…» Что-то резко зыкнуло
около самого уха Базарова, и в то же мгновенье раздался выстрел. «Слышал, стало быть ничего», — успело мелькнуть в его голове. Он ступил еще раз и, не целясь, подавил пружинку.
Вообще все
шло необычно просто и легко, и почти не чувствовалось, забывалось как-то, что отец умирает. Умер Иван Самгин через день,
около шести
часов утра, когда все в доме спали, не спала, должно быть, только Айно; это она, постучав в дверь комнаты Клима, сказала очень громко и странно низким голосом...
— Подожди, — попросил Самгин, встал и подошел к окну. Было уже
около полуночи, и обычно в этот
час на улице, даже и днем тихой, укреплялась невозмутимая, провинциальная тишина. Но в эту ночь двойные рамы окон почти непрерывно пропускали в комнату приглушенные, мягкие звуки движения,
шли группы людей, гудел автомобиль, проехала пожарная команда. Самгина заставил подойти к окну шум, необычно тяжелый, от него тонко заныли стекла в окнах и даже задребезжала посуда в буфете.
Обед, продолжавшийся
около трех
часов, кончился; хозяин положил салфетку на стол, все встали и
пошли в гостиную, где ожидал их кофей, карты и продолжение попойки, столь славно начатой в столовой.
Мери
пошла к нему в шесть
часов вечера.
Около семи рассказчица встретила ее на дороге к Лиссу. Заплаканная и расстроенная, Мери сказала, что
идет в город заложить обручальное кольцо. Она прибавила, что Меннерс соглашался дать денег, но требовал за это любви. Мери ничего не добилась.
На другой день по возвращении в Капштат мы предприняли прогулку
около Львиной горы. Точно такая же дорога, как в Бенсклюфе,
идет по хребту Льва, начинаясь в одной части города и оканчиваясь в другой. Мы взяли две коляски и отправились
часов в одиннадцать утра. День начинался солнечный, безоблачный и жаркий донельзя. Дорога
шла по берегу моря мимо дач и ферм.
Алеша
пошел в спальню к отцу и просидел у его изголовья за ширмами
около часа. Старик вдруг открыл глаза и долго молча смотрел на Алешу, видимо припоминая и соображая. Вдруг необыкновенное волнение изобразилось в его лице.
Хотел было я обнять и облобызать его, да не посмел — искривленно так лицо у него было и смотрел тяжело. Вышел он. «Господи, — подумал я, — куда
пошел человек!» Бросился я тут на колени пред иконой и заплакал о нем Пресвятой Богородице, скорой заступнице и помощнице. С полчаса прошло, как я в слезах на молитве стоял, а была уже поздняя ночь,
часов около двенадцати. Вдруг, смотрю, отворяется дверь, и он входит снова. Я изумился.
Весь день все просидели, как мокрые куры, рано разошлись и легли спать. В десять
часов вечера все умолкло в доме. Между тем дождь перестал, Райский надел пальто,
пошел пройтись
около дома. Ворота были заперты, на улице стояла непроходимая грязь, и Райский
пошел в сад.
Я, конечно, был очень рад сделать это для Глеба Ивановича, и мы в восьмом
часу вечера (это было в октябре) подъехали к Солянке. Оставив извозчика, пешком
пошли по грязной площади, окутанной осенним туманом, сквозь который мерцали тусклые окна трактиров и фонарики торговок-обжорок. Мы остановились на минутку
около торговок, к которым подбегали полураздетые оборванцы, покупали зловонную пищу, причем непременно ругались из-за копейки или куска прибавки, и, съев, убегали в ночлежные дома.
Ночи он проводил в подвалах,
около денег, как «скупой рыцарь». Вставал в десять
часов утра и аккуратно в одиннадцать
часов шел в трактир. Придет. Сядет. Подзовет полового...
Теперь дикие свиньи
пошли в гору, потом спустились в соседнюю падь, оттуда по ребру опять стали подниматься вверх, но, не дойдя до вершины, круто повернули в сторону и снова спустились в долину. Я так увлекся преследованием их, что совершенно забыл о том, что надо осматриваться и запомнить местность. Все внимание мое было поглощено кабанами и следами тигра. Та к прошел я еще
около часа.
Около часа мы
шли косогорами, перелезали через какую-то скалу, потом спустились в долину.
Удэгеец, сопровождавший нас, хорошо знал эти места. Он находил тропы там, где надо было сократить дорогу. Не доходя 2 км до устья Кулумбе, тропа свернула в лес, которым мы
шли еще
около часа. Вдруг лес сразу кончился и тропа оборвалась. Перед нами была река Иман.
В 11
часов утра мы сделали большой привал
около реки Люганки. После обеда люди легли отдыхать, а я
пошел побродить по берегу. Куда я ни обращал свой взор, я всюду видел только траву и болото. Далеко на западе чуть-чуть виднелись туманные горы. По безлесным равнинам кое-где, как оазисы, темнели пятна мелкой кустарниковой поросли.
Отдохнув здесь немного, мы
пошли снова к Сихотэ-Алиню. По мере приближения к гребню подъем становился более пологим.
Около часа мы
шли как бы по плоскогорью. Вдруг
около тропы я увидел кумирню. Это служило показателем того, что мы достигли перевала. Высота его равнялась 1190 м. Я назвал его Рудным. Отсюда начался крутой ступенчатый спуск к реке Тютихе.
Через 2
часа темное небо начало синеть. Можно было уже рассмотреть противоположный берег и бурелом на реке, нанесенный водою. Мы
пошли на то место, где видели зверя. На песке
около воды были ясно видны отпечатки большой кошачьей лапы. Очевидно, тигр долго бродил
около бивака с намерением чем-нибудь поживиться, но собаки почуяли его и забились в палатку.
Остаться у них я не мог; ко мне вечером хотели приехать Фази и Шаллер, бывшие тогда в Берне; я обещал, если пробуду еще полдня, зайти к Фогтам и, пригласивши меньшего брата, юриста, к себе ужинать,
пошел домой. Звать старика так поздно и после такого дня я не счел возможным. Но
около двенадцати
часов гарсон, почтительно отворяя двери перед кем-то, возвестил нам: «Der Herr Professor Vogt», — я встал из-за стола и
пошел к нему навстречу.
На другой день с девяти
часов утра полицмейстер был уже налицо в моей квартире и торопил меня. Пермский жандарм, гораздо более ручной, чем Крутицкий, не скрывая радости, которую ему доставляла надежда, что он будет 350 верст пьян, работал
около коляски. Все было готово; я нечаянно взглянул на улицу —
идет мимо Цеханович, я бросился к окну.
Несмотря на то, что, садясь в сани, я замечаю, что перед бабушкиными окнами улица устлана соломой и что какие-то люди в синих чуйках стоят
около наших ворот, я никак не могу понять, для чего нас
посылают кататься в такой неурочный
час.
Еще со вчерашнего дня погода начала хмуриться. Барометр стоял на 756 при — 10°. Небо было покрыто тучами.
Около 10
часов утра
пошел небольшой снег, продолжавшийся до полудня.
Около полудня в воздухе вновь появилась густая мгла. Горы сделались темно-синими и угрюмыми.
Часа в четыре хлынул дождь, а вслед за ним
пошел снег, мокрый и густой. Тропинка сразу забелела; теперь ее можно было далеко проследить среди зарослей и бурелома. Ветер сделался резким и порывистым.
Вечером я имел случай наблюдать интересное метеорологическое явление.
Около 10
часов взошла луна, тусклая, почти не дающая света. Вслед за тем туман рассеялся, и тогда от лунного диска вверх и вниз протянулись два длинных луча, заострившихся к концам. Явление это продолжалось минут пятнадцать, затем опять надвинулся туман, и луна снова сделалась расплывчатой и неясной;
пошел мелкий дождь, который продолжался всю ночь, до рассвета.
Когда мы подошли к реке, было уже
около 2
часов пополудни. Со стороны моря дул сильный ветер. Волны с шумом бились о берег и с пеной разбегались по песку. От реки в море тянулась отмель. Я без опаски
пошел по ней и вдруг почувствовал тяжесть в ногах. Хотел было я отступить назад, но, к ужасу своему, почувствовал, что не могу двинуться с места. Я медленно погружался в воду.
Около часу дня я, Н.А. Десулави и П.П. Бордаков
пошли вперед, а стрелки начали вьючить мулов.
Утром Н.А. Десулави хотел было подняться на гору Хунтами для сбора растений
около гольцов, но это ему не удалось. Вершина горы была окутана туманом, а в 2
часа дня опять
пошел дождь, мелкий и частый. Днем мы успели как следует обсушиться, оправить палатки и хорошо выспаться.
Часов в 12 дня мы были
около большой скалы Мафа, что по-удэгейски значит «медведь». Действительно, своими формами она очень его напоминает и состоит из плотного песчаника с прослойками кварца и известкового шпата. У подножия ее
шла свежепротоптанная тропа; она пересекала реку Кулумбе и направлялась на север. Дерсу за скалой нашел бивак. По оставленным на нем следам он узнал, что здесь ночевал Мерзляков с командой, когда
шел с Такемы на Амагу.
Когда наконец они повернули с двух разных тротуаров в Гороховую и стали подходить к дому Рогожина, у князя стали опять подсекаться ноги, так что почти трудно было уж и
идти. Было уже
около десяти
часов вечера. Окна на половине старушки стояли, как и давеча, отпертые, у Рогожина запертые, и в сумерках как бы еще заметнее становились на них белые спущенные сторы. Князь подошел к дому с противоположного тротуара; Рогожин же с своего тротуара ступил на крыльцо и махал ему рукой. Князь перешел к нему на крыльцо.
Как истый холостяк с твердыми привычками Спенсер предложил мне проводить его до клуба"Атеней", где он
часа два до обеда проводил неизменно. Нам надо было пересечь весь Гайд-Парк.
Шли мы
около получаса и все время оживленно беседовали. Он вышел из своей суховатой флегмы, потому что я дерзнул вступить с ним в продолжительное прение.
На два рубля Александров и Венсан два раза угощались савостьяновскими пирожными,
посылая за ними служащего. На остальные же два они в воскресенье
пошли в Тетерсал и
около часа ездили верхом, что считалось утонченнейшим наслаждением.
В пять
часов снова нужно было
идти на вечерние визитации, которые хотя были короче утренних, но все-таки брали
около получаса времени.
Прошло
около двух
часов; адмиральша и Сусанна беспрестанно
посылали пришедшую и стоявшую перед ними их старушонку справляться, уехал доктор или нет, и каждый раз получали ответ, что нет еще!
Около озера ехали по крайней мере
часа полтора, и Нюрочка была рада, когда оно осталось назади и дорога
пошла прекрасным сосновым лесом.
Я, вдыхая апрельский дух, приносимый с черных полей, слушал вороний грохот с верхушек берез, щурился от первого солнца,
шел через двор добриваться. Это было
около трех
часов дня. А добрился я в девять вечера. Никогда, сколько я заметил, такие неожиданности в Мурьеве, вроде родов в кустах, не приходят в одиночку. Лишь только я взялся за скобку двери на своем крыльце, как лошадиная морда показалась в воротах, телегу, облепленную грязью, сильно тряхнуло. Правила баба и тонким голосом кричала...
Она надеялась, что он тотчас же уедет; но он
пошел в кабинет к Марье Дмитриевне и
около часа просидел у ней. Уходя, он сказал Лизе: «Votre mére vous appelle; adieu à jamais…» [Ваша мать вас зовет, прощайте навсегда… (фр.).] — сел на лошадь и от самого крыльца поскакал во всю прыть. Лиза вошла к Марье Дмитриевне и застала ее в слезах. Паншин сообщил ей свое несчастие.
Часов около шести компания вновь соединялась в следующем по порядку ресторане и спрашивала обед. Если и пили мы всласть, хотя присутствие Старосмысловых несколько стесняло нас. Дня с четыре они
шли наравне с нами, но на пятый Федор Сергеич объявил, что у него болит живот, и спросил вместо обеда полбифштекса на двоих. Очевидно, в его душу начинало закрадываться сомнение насчет прогонов, и надо сказать правду, никого так не огорчало это вынужденное воздержание, как Блохина.
И бегут осчастливленные докторским разрешением"знатные иностранцы"обменивать вещества. Сначала обменивают
около курзала, надеясь обмануть время и принюхиваясь к запаху жженого цикория, который так и валит из всех кухонь. Но потом, видя, что время все-таки продолжает
идти черепашьим шагом (требуется, по малой мере,
час на обмен веществ), уходит в подгородние ресторанчики, за полчаса или за сорок минут ходьбы от кургауза.
В эту самую минуту на улице послышался шум. Я поспешил в следственную комнату и подошел к окну. Перед станционным домом медленно подвигалась процессия с зажженными фонарями (было уже
около 10
часов); целая толпа народа сопровождала ее. Тут слышались и вопли старух, и просто вздохи, и даже ругательства; изредка только раздавался в воздухе сиплый и нахальный смех, от которого подирал по коже мороз. Впереди всех приплясывая
шел Михеич и горланил песню.
На дворе уже было
около пяти
часов, и осеннее небо начало темнеть, но Синтянина рассчитывала, что она еще успеет до темноты доехать до города и
послать телеграмму Форовой в Петербург, а затем возьмет с собою Филетера Ивановича и возвратится с ним к себе на хутор.
— Негодяй умер, — сказал Ботвель. — Я
пошлю Бутлеру в тюрьму сигар, вина и цветов. Но вы, Гарвей, — вы, не повинный и не замешанный ни в чем человек, — каково было вам высидеть
около трупа эти
часы?
Мы
шли очень легко по мокрому песку, твердо убитому волнами; и
часа через два-три наткнулись на бивак. Никто даже нас не окликнул, и мы появились у берегового балагана,
около которого сидела кучка солдат и играла в карты, в «носки», а стоящие вокруг хохотали, когда выигравший хлестал по носу проигравшего с веселыми прибаутками. Увидав нас, все ошалели, шарахнулись, а один бросился бежать и заорал во все горло...
В Тамбов я попал из Воронежа с нашим цирком, ехавшим в Саратов. Цирк с лошадьми и возами обстановки грузился в товарный поезд, который должен был отойти в два
часа ночи. Окончив погрузку
часов около десяти вечера, я
пошел в город поужинать и зашел в маленький ресторанчик Пустовалова в нижнем этаже большого кирпичного неоштукатуренного здания театра.
Часа через полтора мы покинули стойбище Котофу Датани и опять
пошли на шестах против воды. В этих местах Анюй имеет широтное течение с легким склонением к северу. С левой стороны находятся два урочища, а выше их протока Колдони.
Около устья последней приютилась еще одна гольдская фанзочка Сира. Я думал, что мы пройдем дальше, но усиливавшееся ненастье позволило дойти лишь до последней гольдской фанзы Тахсале.
Все утро прождал Степан Владимирыч, не придут ли братцы, но братцы не
шли. Наконец,
часов около одиннадцати, принес земский два обещанных сочня и доложил, что братцы сейчас отзавтракали и заперлись с маменькой в спальной.
Она заставила его замолчать и
послала в залу сыграть ей вальс Шопена. Целых три
часа слушала она его разведенные сиропом речи. Ее выкормок положительно раздражал ее. Жить с ним за границей по целым месяцам вряд ли лучше, чем иметь
около себя такого мужа, как Евлампий Григорьевич.
— Поворчите еще, Африкан Семеныч, поворчите… Это очень
идет к вашей взъерошенной прическе… Однако что же он не едет? Знаете ли что, messieurs et mesdames, — прибавила Дарья Михайловна, взглянув кругом, — пойдемте в сад… До обеда еще
около часу осталось, а погода славная…
Блистательная игра мальчиков продолжалась
около часу, а затем они сели на паркет, куда им дали конфект, фруктов и каких-то игрушек. Мальчики эти были братья Рубинштейны, с которыми позднее мне случалось встречаться не раз в период их
славы.
До села Кладенец было ходу верст пять. Пароход «Стрелок» опоздал на несколько
часов.
Шел уже десятый
час, а ему следовало быть у пристани
около семи. Проволочка случилась в Балахне, с нагрузкой, повыше города маленько посидели на перекате. Воды в реке прибывало с конца августа.
И у себя наверху он не мог заснуть до второго
часа ночи, ходил долго взад и вперед по своей светелке, курил, медленно раздевался и в постели не смыкал глаз больше двух
часов; они
пошли спать
около одиннадцати.
Теркин слушал его уже
около часа, не перебивая. Теперь он знал, через что прошел этот народник. Аршаулов рассказывал ему, покашливая и много куря, про свои мытарства, точно речь
шла о постороннем, просто, почти простовато, без пришибленности и без всякой горечи, как о «незадаче», которая по нынешним временам могла со всяким случиться. В первые минуты это показалось Теркину не совсем искренним; четверти
часа не прошло, как он уже не чуял в тоне Аршаулова никакой маскировки.